Аж вот — зника мое сердце, оно огоньком мигнет в последний раз и — розстання, розстання, розстання гасит его непрозрачный туман. И я вижу: волны бегут наздогони, мысли мои — волны бегут наздогони. И тогда открывается тайна: розстання, розстання, розстання! Тогда одкриваеться тайна: это ты, океан!

Отцу мой, океан! Кипучая смола в казанах животворчего движения! Навзничь небо лежит на тебе, вы в объятиях сплелись, к груди своих жмешь растрепанную голову туч. Ты наполнен бурей, ветром и штормом, — и ветром и штормом бурлит рождений духота в казанах твоего творческого движения — приплин, и видплин, и соленой крови капель зарницы в громах!

Где твои берега, неожиданное сердце прибоя? Где твоей силы вековой поставлена стеной граница? Разрываются трубы грозы, властно возбуждают тишину гобои, идут колонны прибоя — тобой, тобой, тобой властно брошенные за горизонт.

Ритмы движения твоего: приплин, и видплин, и кресчендо норд-осту, и тремоло теплых пассатов, — в них погасать огням, в них гореть и сгорать сердцам... Я принимаю тебя, безграничность угроз, подорожнице грозная моя, в год жизни моего двадцать пятый, - я принимаю тебя, как мету, и как сердце мое — без отплаты! — не преодолеть с тобой нас, нет, не преодолеть: мы начало, мы движение, мы жизнь, нам нет конца!

Я капля в тебе. Я волна в тебе. Я прибоем на камни срываюсь... Это ты, о мой отцу, это ты! Я ветром, и штормом, и тучей, и солнцем напьюсь вместе с тобой, когда день его в лоно несытое вечернее твое прокатил!

Я капля в тебе. Я волна в тебе. Я лава многих вод молниеносных в непрерывном движении. Гроза соленой крови в тебе. И песня твоя, и слава твоя, и слава твоих пространств, из которых нет поворота назад.

Мы оплодотворены солнцем, и ветром, и штормом, и небом, где удар на удар — над нами поединок зарниц. Океан! Океан! Я капля в тебе. Я волна в тебе. Я сердце в тебе, и прибоем — у берега ребра... Отцу мой, океан! Ты лежишь лицом вверх. Ты на ноги становишься — мы с тобой в бурю снялись!